К старым чердакам я питаю не меньшую слабость и тихую восторженную любовь, чем к старому фонду в целом. Возможно, и любовь к старому фонду зародилась где-то там, между неровных балок и деревянных покатых крыш, пыльных коробок с сокровищами ушедших эпох и винтовых лестниц, стремительными лентами спускающихся вниз.
Меня всегда тянуло к этим "излишествам" старого фонда: эркеры и мансарды по-прежнему кажутся мне какими-то филиалами волшебной сказки, которые, как стрекозы, по совершенной случайности оказались в нашем мире и по такой же совершенной случайности прижились — и даже сошли за местных.